Узелки на память

УЗЕЛКИ НА ПАМЯТЬ
БУДУЩИМ ВНУКАМ

Фотография из альбома
Мамин наказ
Азбука любви
Приглашение на вальс
Два августа
Размышления на медвежьей шкуре
Алаверды Евгению Гущину
О хорошем отношении к дереву
Первый урок политграмоты
Нет, друг Пашка, рано ставить точку

Отдых памяти -
Вот
Что такое забвенье!

Ничто для сердца не остуда,
Покуда память в нас жива.
Людмила Татьяничева

Стебелек обрастает веточками и тогда становится деревцем. Человек к жизни тянется вопросами-листиками, чтобы потом в них играли ветры памяти.

Вот и я хотел бы дожить, чтоб поселиться в кроне вашего сознания, я и вяжу эти узелки на память в надежде, что поддержу ими ваше стремление к жизни... А ее не бывает без знания прошлого.

Наш npa-пра-...щур Егор Слобода шел набегом с ватагами Ермака, а был пленен быстроногой эвенкийкой - Тунгуской...

На хрустящем мхе-ягеле наминали они нашу сибирскую, скуластую родословную...

И не тогда ли, сгорая в желании, разметала npa-npa-...матерь Тунгуска свои заповедные Бусы... от Оби до Байкала...

Каждая бусинка - капелька жизни, скатившаяся с ниточки памяти. Повторить невозможно. Запомните это.

А меня мама Нина родила под телегой, под теплой июльской грозой, на постели из пихтового лапника. Пуповину дед резал охотничьим ножом, кровь пережал прокуренным пальцем...

Детство мое купалось в живой воде таежного бродяги Илима...

"Тигра" тайги - брундучишка - брал меня я свои игры, устав от которых, мы на кедровых орешках проверяли крепость своих зубов...

Листом-подорожником и пихтовой слезой лечились мои синяки и ссадины...

Я засыпал средь пузатых щенков, под сипение дедовой трубки, под неторопливые беседы старых таежников и мой сон сторожили страстные охотницы лайки...

Я бы очень хотел подарить вам мое таежное детство, но меня с ним не пустят в ваш компьютерный век, где вряд ли найдется место моей деревянной азбуке, первым босым проталинам и рыбацкой удаче, взошедшей с зарей...

Между тем все чаще печальные зимородки садятся на мои удилища, и все тяжелеют с годами утраты, и лишь уходящая память с приходом осени жизни становится паутинно легка и непрочна...

Вот почему тороплюсь я собрать уцелевшие тунгусинки - бусинки. На погляд моей будущей внучке. На дарунок избраннице внука. На добрую память сменившим меня...

ФОТОГРАФИЯ ИЗ АЛЬБОМА
Получил от брата письмо с просьбой спланировать отпуск на август. От младшего, от нашей семейной заботушки, от собирателя и хранителя традиций нашего илимского корня.

Все я помню, родной, 24 года назад, августовской ночью, ушла от нас мама.

А недавно я принес в редакцию альбом, чтобы переснять мамину фотографию, обновить на памятнике. С просмотра семейного альбома все и началось. Еще в пору репортерской юности снял я на фоне нашего старого дома деда Василия. Кержака - могутного, колоритного. Мужики такой породы ныне в редкость. Закваска повывелась.

- Хорош типаж! - изумлялись коллеги. - Каков же тогда прадед был?

То, что прадеда я не помню, можно списать на малолетство, а вот как звать? - вспомнил только по дедову отчеству - Терентием.

- Дурно живем, - печально сказал мой друг. - Кто мы?.. И откуда мы есть?.. Не знаем.

Иллюстрация к детству. В пору первых моих шагов в грамоте был я нещадно бит бабкой, которая обычно и на кошку нашу проказницу ворчала с улыбкой. А бит я был за разрисованный мною поминальник, который отыскал за иконой.

Совсем потускнела бабушкина фотография, время растворяет в себе дорогие нам лица, но чем больше отягощаю я себя годами и дорогами, тем весомее становится вина за прошлую детскую шалость. В тех пожелтевших лицах, передаваемых из поколения в поколение, прослеживался наш корень аж до ермаковских времен.

И даже подпорченный мною, поминальник еще долго хранился в семье, пока не прошлись по моей малой родине с огнем и топором строители светлого будущего. Наводнениями искусственных морей разметало моих земляков по разным городам и весям. Ножами бульдозеров подрезали варвары XX века древние погосты. Не перенесла этого разбоя мама. С ее уходом затерялись драгоценные листы. Оборвалась последняя нить.

Вот к такому состоянию души привело меня письмо брата. Бессонную и грустную ночь провел я в размышлениях: как бы уберечь в нынешнем раздрае то дорогое и святое, что еще осталось в нас, какими родниками напоить подсыхающие корни фамильного древа?!

Не потому ли я с годами все чаще раскрываю семейный альбом?!

МАМИН НАКАЗ
Места, где родился и вырос, наделены памятью. А вернее я, мои земляки и наши далекие и близкие предки наделили их ею...

За старой почерневшей ригой пацаном в прятки играл, в логах за селом копны возил, в черемушнике, от которого по весне на всю округу дурман, в любви признавался...

Деревня-улица. Козырек над рекой. Где бы я ни был, а спроси - отвечу, не задумываясь, без запинки: на околице Ступиных дом, под тремя тополями Пановы живут, у них в соседях Николай Черемных, а двор моих родителей сросся заборами с пятистенником Алексея Ивановича Козырева. Разные люди живут на моей улочке. Добрые, странные, веселые, грустные, но все они по-своему интересны. Не потому ли мама, провожая меня в дорогу, всякий раз говорила:"На письма не ленись, не забывай отчий дом, людей, средь которых вырос, помни, не чужие они тебе, ты с ними улицей нашей сроднился. А трудно будет, вспомни, что село наше стоит окнами на солнце".

АЗБУКА ЛЮБВИ
Когда это было? Какой чередой пролетели годы? Как багряные птахи, кружили осенние листья. А рядом жила девочка, которую звали Лида.

Я назначал ее свидание возле телевизора. Мы смотрели многосерийные и очень скучные фильмы. Мы разговаривали глазами. Это было интересно. На экране театрально любили и ненавидели. А во дворе играли в волейбол.

- Это хорошо, - говорили ее глаза.

- Идем, - соглашались мои.

Как пружинки, выпрямлялись ее пальцы.

- А если бы это была земля, - думал я. Словно мяч за забор, солнце падало за горизонт. За домом - старое кладбище. Тяжелые плиты, облитые бархатом мха. Заросли боярышника. Запах безмолвия и прошлого. Дрожащие губы рождали первые поцелуи.

Мы не знали суеты и спорили о счастье. Срывали мох и читали эпитафии на могильных плитах. Все окружающее было сугубо естественно и легко разрешимо. Наша жизнь, как алфавит, была расписана от А до Я - слоги и слова стали слагаться позже.

Весной она уехала. Писем не было. А, может, все это и называется первой любовью?

ПРИГЛАШЕНИЕ НА ВАЛЬС
Сегодня на стене старого дома прочел вывеску "Мастерская по пошиву бальных танцев". Неудержимая сила воспоминаний подтолкнула меня к двери. Седой портной, чем-то похожий на Пьера Безухова, заканчивал работу над вальсом.

На примерку пришла заказчица - скрипка. За ней плелся тощий любовник - смычок. Мастер большой октавой измерил талию.

- Так вот где рождаются вальсы, - подумал я. Перед глазами плыл факультетский актовый зал. Я приглашал однокурсницу Галку Тринус на последний студенческий вальс.

ДВА АВГУСТА
Зов пришел нежданно. Резко оборвав сон, он оставил в памяти только один пульсирующий звук:

- Тунгусенок...

Так звать меня мог только дед, от которого собрал я в единое целое мои прищур, скуластость и неуемную страсть к тайге.

Серым пятном в глубине номера проступало московское утро. Там же, на родине, только два шага отделяло деда от полуденной черты, от времени собранных грибов и возвращения домой.

Но жива ли его страсть к тихой охоте? А по моим грибным местам уже давно топчется городская суета. Дорогой в пять лет отделил я себя от родного очага. А строчкой редких весточек не сметать в одну-две наши разбежавшиеся жизни.

Память привередлива... Но август навсегда обозначился во мне туманами и грибными утренниками, легким позывом - постукиванием дедова батожка по сухой сосне...

... На четвертые сутки телефонным звонком догнала меня телеграмма. Извиняющимся голосом барнаульского друга поведала о грустной и последней весточке.

- Не молчи, Тунгус, - рвался через тысячи верст голос друга.

Но в долгом молчании увяз мой ответ. Предутренний зов оказался быстрее телеграфа. Призвав, наконец, нас друг к другу, он давно известил, что не плыть нам больше с дедом сквозь августовские туманы в зареченские сосняки за рыжиками.

РАЗМЫШЛЕНИЯ НА МЕДВЕЖЬЕЙ ШКУРЕ
Было это в пору моего хождения в одиночество. Я снимал комнату на студенческой улице и делил медвежью шкуру с полосатым котенком, у которого по-мартовски топорщился сломанный хвостик. Я писал тогда на одном дыхании, не замечая, что морозы сменились оттепелями, а затем и крыши отплакали и пора раскрываться почкам...

Но однажды пришли приятели и отыскали меня за компьютером.

- Тунгусище, - хмельно рычали они, выгребая меня из рукописей. - Зачем держать медвежью шкуру, если по ней не елозят прелестные женские попки.

И они напомнили мне, что живу на студенческой улице, на которой ночью светло от голых коленок.

Я же твердил затравленно, что шкура та - заповедная, что лет двадцать назад заговорил ее мудрый алтаец Чаптын, когда возил меня по своим родовым землям.

В прокопченных аилах мы пили тогда теплую араку, чубуками трубок согревали ладони, в дымных кострах сгорали наши беседы и сладок был сон мой на старой медвежьей шкуре...

Не ее ли недавно прислали мне родственники друга, так рано ушедшего к предкам?! А может, сам он, мой добрый (белый) шаман Чаптын вернулся ко мне, чтобы еще раз напомнить:

- На медвежью шкуру приходят мужские сны, любимые женщины и на ней зачинаются настоящие охотники... Вот и я жду такую, пусть голую, но рисковую...

- Какие проблемы, - услышав последнее, взревели охальники и привели длинноногую и минимально одетую.

Я не противился, холостой и давно озабоченный. Мы пили "Нектар желаний", но страстью глаза не светились, за краской ресниц моей гостьи дотлевала лишь похоть и я отказался делить с нею шкуру медведя.

Она поняла все по-своему, и пока оставалось вино в бокалах, цитировала мне "Кама-сутру", а потом растворилась в ночи, словно ее и не было, а я вернулся к компьютеру.

Утром друзьям я сказал, что не коллекционирую бабочек, и что меня пора записывать в "Красную книгу любви" как исчезающий вид.

- Оставим его, - согласился со мною специалист по колготкам Костя. - Он и впрямь из реликтовых, которые умеют и могут делать стойку, но лишь... на любимую женщину. А такую не приводят по случаю, она приходит сама. И с нею делят не только шкуру медведя, а очень возможно, что даже и жизнь.

А он разбирался не только в колготках, мой седобородый друг Костя.

АЛАВЕРДЫ ЕВГЕНИЮ ГУЩИНУ
Ах, Женя, сбрось на пейджер:

- Тун-гус... Иду на чай!

Ведь так водилось между нами, когда я жил в моей берлоге на улице Надежды Крупской... Мы славно вечеряли, сверяя слог свой в дружеском застолье, грустили затаенно, когда дуэтом Костя с Лехой пели, и все рвались на озеро, где ждал нас заповедно последний глухариный ток...

- Не надо ружей! Будем только слушать! - седой щетиной по-кабаньи топорщились усы твои, и вновь мы были молодыми... Как-будто впрямь вернулись в лето нашей первой встречи, когда нас сблизила утрата... Еще далек был "Храм спасенья" и я не строил дом свой "Окнами на солнце", но уже сказал "Аз, буки, веди...", а на тебя легла "Тень стрекозы", чтобы от черной зависти сберечь...

На губах моих тогда еще не высохла байкальская вода, потому, наверное, и известие о гибели Саши Вампилова из барнаульцев я получил первым.

Тут надо сказать, что и до сей поры на Алтае есть довольно широкое иркутское землячество: кто-то родился в городе на Ангаре, кто-то учился там, кого-то студеной ангарской водой крестили на писательство...

И поминали мы Сашу землячеством, а за бортом лодки, которую еще зеленый Гущин удачно выменял на "Чепина, который убил орла", плескалась ленивая обская вода...

Как молоды мы были... Жгли костер на Безымянном острове... Горевали по-юношески остро и шумно, запивая горечь утраты сладким молодым вином, которое продавалось тогда в Барнауле бочками...

Ах, Женька, сбрось на пейджер:

- Тунгус, укладывай рюкзак. На Озере токуют глухари и нам с тобой давно пора на путик, пока под настом не запела талая вода...

О ХОРОШЕМ ОТНОШЕНИИ К ДЕРЕВУ
Владимиру Отмашкину
В Бийске в старом купеческом доме делали евроремонт и с кучей строительного мусора выкинули на улицу потемневшее зеркало в деревянном окладе... Мы промчались бы мимо, озадаченные сиюминутностью жизни, но внимательным взглядом Мастера ты поймал уходящее прошлое и, сразу как-то ссутулившись, сказал с обреченной усталостью в голосе:

- Нет, не знаем мы цену тепла человеческих рук! На обратном пути, устав от молчания, я рассказал тебе эту историю, слабо надеясь, что сниму твою боль.

А произошла она лет двадцать назад. Построили у нас в селе клуб. Как все строения в нашем богатом лесом крае, деревянный. Был клуб светел и просторен, но глаза не радовал. "Велика хоромина, а безлика", - говорили все, кому не лень.

Первое время председатель Никонов, мужик вдумчивый, знающий в хозяйстве толк, старался не замечать щипков. Но когда, отметив во всех бумагах новую культурную единицу, в тон Ивану заговорили в районе, Никонов заволновался.

Вот тогда-то и вспомнили, что когда-то в нашем селе знали толк в деревянной резьбе. Стали искать мастера. Но где там... О красоте дерева еще помнили по немногим старым домам, одетым в затейливые кружева, а вот с какого края и каким инструментом за них браться, сказать не могли.

Помог случай. К трактористу Семену Лыкову приехал отец, без малого пять лет проживший в городе у дочери. Приехал, как он сам отрекомендовался - "не тутошный, не здешний", - последний раз родной земле поклониться.

На следующий же день Никонов мне радостно хвалился:

- Есть мастера! Деда Лыкова сговорил, а он обещал еще одного старика привести, знающего толк в дереве.

Радоваться бы.

Но вечером же Никонов пришел ко мне совсем расстроенный.

- Отказались? - спросил я сочувственно.

- Если бы знать. Послушал бы ты этих умников, по-другому бы заговорил, - усмехнулся Никонов. - Прямо профессора. Про вечную мерзлоту толкуют, про прогресс науки.

- Ты б все по порядку, - растерянно прошу я.

- Ну так слушай. Прихожу я, чтобы об оплате договориться, а старики вроде бы и не замечают меня. О своем толкуют. "Читал я у дочки в журнале, - это Лыков Куприянову. - Про мамонта я читал. Отрыли его, сердешного, через мильон лет, а он как свеженький. Вот те и мерзлота наша. Мы-то все на нее материмся, как могилку копать доведется". Тут дед Куприянов вступает: "Так-так, а ежели человека, меня, к примеру. Нешто стольки пролежу?" "И не сумлевайся. Я те вот что еще скажу. Скоро говорят такую хреновину выдумают, - это значит дед Лыков втравливает, - чтобы оттель людишек поднимать. Ежели сохранятся, конечно". Тут замолчали оба, и я опять с оплатой полез. Да где там, не замечают. Еще смешней стали выкомаривать. А застрельщиком Лыков: "А что, - говорит, - хотел бы ты, кум, поглядеть какие-такие дела вытворяться будут годов этак через сто". "Антирес, конечно, имеется". Ты, заметь, все без смешинки. Я уж думаю, не свихнулись ли старики? Ну слушай дальше, что Куприянов отвечает. "Тольки не вылежим. Домовины не те пошли. Теса жидкого, опять же от гвоздей ржа пойдет". "А я те на шипах расстараюсь". "А я тебе. Так подгоню, что хошь воду держи". Совсем разошлись мои старики. Тут и меня вроде бы заметили, поздоровались.

- Значит договорился?

- Да нет же. Опять дедка Лыкова вперед вынесло. Стал тесу просить на домовину. Прямо чуть не плачет. Чтобы, значит, без единого сучка. Дам, говорю, сами выберете, только с клубом вначале решим. Куда там, уперлись, наперво домовины, а потом уж мирские дела. Так и ушел ни с чем.

- Дело стариковское, на юморе держатся, - попытался утешить я председателя.

- Ага, юмор, - загорячился он. - Знать бы мне, кого вперед в психиатричку отправят - меня или их. Ты вот умником считаешься, навострился в газетах, сходил бы со мной к старичкам, потолковал бы про науку и жизнь.

- И пойду, - захрабрился я. - Да хоть сейчас! Мастера были в столярке. Председателя встретили упреком:

- Ты чего ж от дела бежишь?

- Как? - удивился тот искренне.

- Ты только погляди, - кинулись старики ко мне. - До чего народ привередлив стал. За свой век не нажился, на другой зарится.

- Так вы же и собрались? - изумляюсь я стариковскому фантазерству.

- Не-е, нам там делать нече. Там, поди, дома стекляны будут, а по стеклу мы не научены.

- А все же антиресно поглядеть. А-а, кум? - тянет нараспев дед Куприянов.

- А как же, - поддакивает дед Лыков. - Там, поди, тоже без стариков не обойдутся. Только уж давай, кум, останемся здесь. Мы ж с тобой по дереву научены, к стеклу поздно руку приучать да и струменту, поди, не хватит на всех охотников.

ПЕРВЫЙ УРОК ПОЛИТГРАМОТЫ
Владимиру Бородину
На госэкзамене по истории доценту Петрищеву вдруг захотелось уйти от теории, и он задал мне дополнительный вопрос.

- Культ личности Сталина... Ваша оценка в живом восприятии?

И подхлестнутый памятью детства, я рассказал ему, сухарю и зануде, как в июле 1953 года вернулся из лагерей мой дядька Иван Овчина.

Так его раньше звали в округе за то, что был единственным мастером по выделке шкур.

Теперь же, оставив зубы на Севере, он стал для деревни Ванькой Политикой и уже не зубатился на соседа Кирьяна, которого не терпел за черную зависть и жениховский погляд на сестрицу Наталью...

Годы в лагере - не костяшки на счетах, их не сбросишь, итожа прошлое...

В довоенном 39-м сосед Иван не принял сватов соседа Кирьяна и по решению сталинской тройки отбыл как враг народа на лесоповал...

И вот почему-то июльской ночью, того же 53 года, говорят от страшной молоньи, занялись огнем и сгорели постройки соседа Кирьяна...

Мне в пору ту пошел шестой годик, и на том самом пожарище я потерял яблоко, наливную диковинку, так и не изведав, какого вкуса дарунок моего дядьки Ивана.

Я плакал, давился детской обидой, потом задремал, обессиленный на дядькиных крепких руках, но все же запомнил, как меня успокаивая, ворчал он затравленно:

- Ох, не ко времени сгорел ты, вражина Кирьяша... Не надо, не плачь так малаина, я принесу тебе новое яблоко... может быть, лет через пять.

***
За такое восприятие истории мне поставили тройку, единственную в моем, так и не успевшем покраснеть, дипломе.

НЕТ, ДРУГ ПАШКА, РАНО СТАВИТЬ ТОЧКУ
У моего соседа Пашки голова подсолнухом и обклеванный солнцем любопытный носишко, который он любит совать в монитор моего компьютера. Вчера мы праздновали пятилетний Пашкин юбилей и он уморил всех неожиданным открытием, далеко не последним в его капельной жизни.

- Возьму растворю файлики и выпущу у Саныча все рассказики. Пусть полетают, как самолетики. Вот и сегодня крутится Пашка за палисадом, ждет намеченного часа, когда устав гоняться за словом, позову я его в дачный магазин за мороженым. И невдомек сладкоежке, что по его вине не включал я нынче компьютер, а до головной боли думал - откуда взялись мои рассказы для этой книги и где искать еще ненаписанные. А еще терзался вопросом, почему об этом раньше не думал, а просто писал, потому как хотелось этого душе моей. Ведь кочевала же со мной по Сибири деревянная азбука, грубо сколоченная моим дедом по отцу Василием Терентьевичем. Дважды терялась в редакционных столах, догоняла меня, а однажды стала вдруг рассказом "Аз, буки, веди..." Ей, богу, не смогу объяснить, как это произошло.

А то вдруг тяжело заболела мама моего рыжебородого друга Саши Родионова. Как живую воду искали мы по весне бруснику. И ее прислали из моих северных тунгусских мест. А через неделю я написал "Весеннюю ягоду". Рассказ о первой любви.

Вот такие файлики и самолетики.

Нет, друг Пашка, видно, рано ставить точку, главного-то слова еще я не нашел...

Использование информации с сайта http://infohome-altai.ru разрешенно только с указанием ссылки на источник.